Злая собака (zly_pies) wrote,
Злая собака
zly_pies

Category:

Географ глобус пропил. Алексей Иванов


(С)

Вообще, для того, чтобы что-то написать о прочитанной книге, мне требуется её осмыслить, а то и переосмыслить. Потому что по жизни до меня в принципе редко что доходит с первого раза. Мне нужно какое-то время. Но с этой книгой получилось как-то иначе. Дочитал я её сегодня по дороге на работу, а рефлексировать, как очевидно из предыдущего поста, начал ещё полторы недели назад.

Фильм я не смотрел и не стану. Хабенского я не очень люблю. Да и снять лучше, чем написано, вряд ли получилось. А если и получилось, то это, вероятно, какая-то другая история. А мне, пожалуй, хватит и этой. У книги, как и у фильма, довольно странное на мой взгляд название, из-за которого я добирался до книги дольше, чем мог бы. Но всё же добрался, хотя и не помню уже, что послужило окончательным поводом "за", и не жалею.

Где-то мне встретилась аннотация на одной из обложек: "книга о том, как в жизни главного героя нет места подвигу". Нельзя обвинить автора этих слов в передёргивании смысла, но звучит это заранее чертовски обидно и вызывает какую-то жалость к главному герою ещё до того, как откроешь книгу. На самом деле он не вызывает никакой жалости. Книга не вызывает желания ему сострадать и сочувствовать. Пока читаешь, да, действительно, спектр эмоций по отношению к герою довольно широк: от брезгливости до гордости. Но только закрывая книгу, понимаешь, что герой - совершенно обычный человек, как ты сам. С воспоминаниями о прошлом, с переживаниями о настоящем и светлыми мыслями о том, что где-то там далеко растут вековые ели и корабельные сосны и уносятся ввысь каменные берега, меж которых бегут холодные реки.

Это довольно простая и даже в чём-то наивная, но хорошая книга. Вот такая будет сегодня короткая рецензия.

Немного цитат.

— Ты не добрый, Витус, — сказал Будкин, — а добренький. Поэтому у тебя в жизни все наперекосяк. И девки поэтому обламывают.
— Да хрен с девками… — Служкин махнул рукой.
— А я не девок, а больше Надю имею в виду.
— А что, заметно? — грустно спросил Служкин.
— Еще как. Видно, что она тебя не любит.
— Ну да, — покорно согласился Служкин. — А также не уважает. Уважение заработать надо, а у нас с ней расхождение в жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.
— Ты-то сам как к Наде относишься?
— А как можно долго жить с человеком и не любить его?
— Интересно, как она с тобой спит…
— Никак. Может, потому она и зверствует. Хоть бы любовника себе завела, дура…
— Да-а… — закряхтел Будкин. — И чего делать будешь?
— А ничего, — пожал плечами Служкин. — Не хочу провоцировать ее, не хочу ограничивать. Пусть сама решит, чего ей надо. Я заранее со всем согласен, если, конечно, это не ерунда. Жизнь-то ее.
— Ой, Витус, не доведет это тебя до добра…
— Сам знаю. В конце концов я во всем и окажусь виноватым. Такая уж у меня позиция: на меня все свалить легко. Однако по-другому жить не собираюсь. Я правильно поступаю, вот.
— Может, и правильно, — подумав, кивнул Будкин, — вот только, Витус, странно у тебя получается. Поступаешь ты правильно, а выходит — дрянь.


***

По-моему, нужно меняться, чтобы стать человеком, и нужно быть неизменным, чтобы оставаться им. Я вот каким был тогда, в университете, таким и остался сейчас… А друзья… Друзья переменились — вместе со временем, вместе с обстоятельствами…

***

Кира презрительно сморщилась.
— В общем, мне нравится, — подумав, сказала она, — что ты не строишь из себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.
— Я не ерничаю. Спроси у Будкина: так и было.
— Что-то у тебя как ни история, так анекдот, и везде ты придурком выглядишь. Служкин закурил и придвинул спички Кире.
— Любой анекдот — это драма. Или даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.
— Ну-у, ты себя высоко ценишь!.. — сказала Кира. — А впрочем, чему тут удивляться? Твое ерничество и идет от твоей гордыни.
— Вот даже как? — делано изумился Служкин.
— Ну да, — спокойно подтвердила Кира, стряхивая пепел. 
— С одной стороны, ты этим самоуничижением маскируешь гордыню, как миллионер маскируется дырявыми башмаками. А с другой стороны, тем самым ты и выдаешь себя с головой.
— Каким это образом?
— Своей уверенностью в том, что тебя по-настоящему никто не воспримет за балбеса, каким ты себя выставляешь.
— Я не выставляю, — возразил Служкин. — Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.
— Для тебя понятия правды и неправды неприемлемы, как для романа. Твои маски так срослись с тобой, что уже составляют единое целое. Даже слово-то это — «маски» — не подходит. Тут уже не маска, а какая-то пластическая операция на душе. Одно непонятно: для чего тебе это нужно? Не вижу цели, которой можно добиться, производя дурацкое впечатление.
— Могу тебе назвать миллион таких целей. Начиная с того, что хочу выделиться из массы, кончая тем, что со мной таким легче жить. Впрочем, если ты помнишь классиков, «всякое искусство лишено цели». Так что возможен вариант — «В белый свет как в копеечку».
— Не знаю насчет искусства и не помню классиков, но своим выпендриванием тебе ничего не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, всегда найдется кто-нибудь дурее тебя, так что этим не выделишься. И другим с тобой жить легко не будет, потому что ты жутко тяжелый человек. Не обольщайся на этот счет.
— Отцы думают иначе.
— Отцы — это твои школьники из девятого «бэ», да? Глупо считать решающим мнение четырнадцатилетних сопляков, которые ничего в жизни не видели, не понимают и вряд ли поймут. Конечно, на первый взгляд ты податливый: мягкий, необидчивый, легкий на подъем, коммуникабельный… Но ты похож на бетономешалку: крутить ее легко, а с места не сдвинешь, и внутри — бетон.
— Ты из меня прямо-таки какую-то демоническую личность сделала, — усмехнулся Служкин. — Страшнее беса посреди леса. А какое, в общем-то, тебе дело до меня? Я тебе не мешаю. Чего ты заявляешься сюда и начинаешь меня на свои параграфы разлагать?
Кира легко засмеялась.
— Не знаю, — честно призналась она. — Такое вот ты у меня желание вызываешь — порыться в твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны у меня вызывают циничное желание вывесить их на заборе. Только редко находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, к примеру, чудесный зверь для моей охоты.
— Может, ты в меня влюбилась, а? — предположил Служкин.
— Ну нет! — открестилась Кира. — Твоя самоуверенность меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы я о тебе слышала от кого-то другого, то ты был бы притягателен. Может, тогда бы я и влюбилась в тебя — заочно. Но когда собственными глазами видишь все это, — она презрительно обвела Служкина сигаретой, — то просто отторжение какое-то.


***

Честным хорошо быть только потому, что верят, когда врешь.

***

Звезд на небе было так много, что казалось, будто там нельзя сделать и шага, чтобы под ногой не захрустело. Однако, видимо, никто там не ходил, потому что стояла такая тишина, что можно было услышать, как в глубине реки собираются завтрашние волны, как с шорохом мягко укладывается на землю лунный свет, как под теплыми одеялами стучит сердечко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, как улыбается весна, шагая издалека без устали, как ветер ерошит невесомые перья на крыльях снов, как в душе зреют слезы, которые не дано будет выплакать, как волна мягко баюкает лодку, так и не отвязанную от причала, ритмично покачивает ее — с носа на корму, с носа на корму, с носа на корму…

***

Зеленая карета катится над черной просекой. Она катится над старыми горами, которые осели и рассыпались, обнажив утесы, — так истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится над волшебной тайгой, сквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно на другое громоздятся созвездия. Я гляжу на них. У меня есть собственные созвездия, мои. Вот они — Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый год я не видел их такими яркими. Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А на что я эту силу потратил? Я уже скоро лысым стану, можно и бабки подбивать. И вот я стою под этими созвездиями с пустыми руками, с дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну как же можно так жить? Неудачник… Дай бог мне никому не быть залогом его счастья. Дай бог мне никого не иметь залогом своего счастья. И еще, дай бог мне любить людей и быть любимым ими. Иного примирения на земле я не вижу.

***

Мы проплыли по этим рекам — от Семичеловечьей до Рассохи — как сквозь судьбу этой земли, — от древних капищ до концлагерей. Я лично проплыл по этим рекам, как сквозь свою любовь, — от мелкой зависти в темной палатке до вечного покоя на пороге пекарни. И я чувствую, что я не просто плоть от плоти этой земли. Я — малое, но точное ее подобие. Я повторяю ее смысл всеми извилинами своей судьбы, своей любви, своей души. Я думал, что я устроил этот поход из своей любви к Маше. А оказалось, что я устроил его просто из любви. И может, именно любви я и хотел научить отцов — хотя я ничему не хотел учить. Любви к земле, потому что легко любить курорт, а дикое половодье, майские снегопады и речные буреломы любить трудно. Любви к людям, потому что легко любить литературу, а тех, кого ты встречаешь на обоих берегах реки, любить трудно. Любви к человеку, потому что легко любить херувима, а Географа, бивня, лавину любить трудно. Я не знаю, что у меня получилось. Во всяком случае, я, как мог, старался, чтобы отцы стали сильнее и добрее, не унижаясь и не унижая.
Tags: киндл, книги, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 59 comments